Кристина работает в паллиативной медицине. Это такое отделение, где одни люди помогают другим, тяжелобольным спокойно покинуть этот мир. Она часто рассказывает истории с работы, которые я называю «байки из склепа».
В этот раз она пришла с ночной смены вся взбудораженная и вместо того, чтобы пойти спать, уселась в кресло и странным голосом произнесла:
— Что сегодня у нас было! Сейчас расскажу!
Ей нужно было выговориться. Дальше — рассказ от ее лица.
Сегодня была ужасная и в то же время очень странная ночь.
Две недели назад к нам поступила пациентка с тяжелой формой онкологии. С ней в палату оформился ее сын, довольно молодой человек — назовем его Жан. Поздний и единственный ребенок в семье. Он все делал для матери сам: мыл ее, кормил, развлекал. Вместе они медитировали и молились о здоровье. Врачей к ней он подпускал только для осмотра и назначения необходимых медикаментов, за чем строго следил и категорически запрещал давать ей любые успокоительные, боясь, что мы ее «усыпим». Все разговоры о смерти и подготовке к ней он наотрез отвергал, с жаром доказывая, что мама выздоровеет, что ей день ото дня становится лучше, и слышать не желал о плохом исходе. Мы же видели, что она крепилась из последних сил ради него, но организм сдавался.
Последние два дня женщина была практически без сознания, а Жан вызывал врачей по сто раз на дню, требуя провести процедуры, которые были уже совершенно бесполезны. Но мы делали — спорить с ним было невозможно. Он кричал, впадал в панику и угрожал всем расправой.
В эту ночь я заступила на дежурство, и мне сразу доложили, что Жан совсем невменяем. Вечер начался с того, что он вызывал персонал почти каждые пять минут, требуя помочь матери:
— ДЫШИ! ДЫШИ!- кричал он ей.
- Вы же видите, она дышит! Сделайте же что-нибудь!
«Боже, только не в мое дежурство!» — подумала я.
Осмотрев пациентку, я поняла, что ей осталось не больше получаса. Она была без сознания, периодически хрипела, а гримаса боли исказила ее некогда милые черты лица. От морфина сын по-прежнему отказывался. Я попыталась объяснить ему, что мама уходит и с этим уже ничего не поделать, но в ответ услышала лишь гневные крики и угрозы. В панике он забывал немецкий язык и срывался на родной французский. Моя коллега написала ему душевное письмо на французском — о том, что пришел ее час и в этом никто не виноват, — но и это не помогло.
Жан рвал и метал, человека находился на грани опасного срыва! Медперсонал боялся даже выглянуть в коридор, хотя он непрерывно давил на кнопку вызова.
-Он нас всех тут положит, когда ее не станет! - нервно перешептывались коллеги.
Я велела помощнице найти телефон главврача и держать палец на тревожной кнопке, а сама достала шприц с успокоительным — уже для него. Только не хватало нам здесь кровавой расправы!
Крепко сжимая шприц в кармане халата, я вошла в палату.
— Сделайте что-нибудь! — взмолился он. — Ей так больно!
— Могу сделать морфин, она поспит.
— Ладно, — согласился он и отошел от кровати.
Я сделала ей укол.
Ровно через пять минут — снова вызов. Я со шприцем в кармане осторожно заглядываю внутрь.
— Она не дышит уже минуту.
— Мне очень жаль.
— Elle est morte?
— Да.
— Это же не от морфина?
— Нет, так быстро не бывает. Просто она успокоилась и выдохнула.
Он затих. Я потихоньку вышла из палаты. В коридоре стоял весь медперсонал и с опаской смотрел на меня — все ждали худшего. Шприц с успокоительным я держала наготове. Воцарилась звенящая тишина.
.jpeg)
.jpeg)
